Artist from Ukraine. I like to do weird things using colored pencils and words.

 

о, я уже жалею себя, у меня уже не все хорошо

бедная я несчастная

первая эмоция за гребанный месяц, я еще жива?

Is Sebastian protective of Ciel? Unquestionably, and not merely because the contract dictates he be so. He has done things consistently that prove he has a strong protective streak for his young master. If suffering seasons a soul for consumption, and he wants only to eat Ciel”s soul, why would he go out of his way to alleviate Ciel’s physical or emotional pain? Yet he does, time and again.

Does Sebastian feel affection towards Ciel? This is a trickier question, and one that is open to a number of interpretations. My own view is that, yes, Sebastian is fond of Ciel in his own way, although his fondness is not precisely what a human would expect. He loves to tease Ciel, even make him uncomfortable, but this does not preclude any respect or regard he might have for his young lord.

Does Sebastian desire Ciel sexually? This is the hardest one to address, even setting aside all the shota references. I would like to point out here that Sebastian has never displayed sexual desire for anyone, male or female. Yes, he has had sex, in both the manga and the anime, but his liaisons with Beast and Mathilda were strictly to gain information for his master. The scene in the anime particularly shows him to be not only dispassionate, but also fully clothed. He didn’t even take off his gloves for Beast! Perhaps demons are rather like classic Vampire: The Masquerade Kindred…they can perform the sexual act, but gain no physical pleasure from it. Again, a demon’s sensibilities and tastes are not a human’s.

That having been said, I am not going to say that Sebastian will never feel sexually attracted to anyone. His long association with Ciel is already changing him. If you look at him now and compare how he behaved in the beginnings of the manga, you can see a great deal of character development—which is particularly startling seeing as how Sebastian is a centuries (or even millenia)-old demon. Part of this is the natural development of Yana-sensei’s storytelling skills, of course…but it’s still a telling point that Sebastian seems much more ready to protect and support Ciel emotionally now than he did at the beginning of the story.


Sebastian wants to be the best butler possible while Ciel wants to give Sebastian the best soul he can. They both have a sense of pride that they should do the best they can at their job to deserve their goals(revenge/tasty soul) from the other. This is shown further when Ciel thinks that he had to make himself a soul worthy for HIM in the second to last episode of Season 1 and Sebastian said he wanted to be a perfect butler to the end in the last episode of Season 1.

в своем несчастье одному я рад

— Как ты можешь знать, что ты ищешь?

― Когда я найду это, я почувствую.

Она упрямо поворачивает голову, демонстрируя глубину своего раздражения и явное не_намерение поддерживать разговор на эту тему; профиль ее резкий, упрямый, линотипный, классически красивый; будто теснен на обратной стороне монеты или изображен на средневековой гравюре. И я невольно любуюсь, но жжение желания поддеть ее ― все же много сильнее.

— И как ты будешь знать, что найдешь именно то, что искала? Какова вероятность, что ты не обнаружишь ― спустя месяц, два или даже год — свою ошибку? Время необратимо, тебе ли не знать.

Она раздраженно подергивает острыми плечами (это скорее похоже на судорогу), но все равно не смотрит на меня. Я знаю: даже если мои слова ее задели, она не изменит принятого решения, не оступится, не замрет в нерешительности во время эндшпиля, когда осталось всего лишь объявить шах ― но пока еще не мат. Хотелось бы сказать, что она сожгла за собой мосты, но… Не она. И не мосты — все.

― Время — это как раз единственный мой ресурс. Я буду искать столько, сколько понадобится: выбиваясь из сил, устраняя все на своем пути, предавая, путаясь в собственной же лжи, пока не найду, не склонюсь над, истекая пеной, как бешеный пес, догнавший жертву, не подведу черту под своей жизнью и не избавлюсь наконец от этой одержимости. А до тех пор ― я ее раб, немой слуга этого желания.

— Мне грустно, когда достойные люди кладут свою жизнь на жертвенный алтарь. Жить не ради чего-то, а вопреки всему. Красиво умереть за что-то, но еще красивее жить ради чего-то.

Замечаю очевидное противоречие в своих словах, но и не думаю его исправлять: изящество мысли все равно проступает даже сквозь неприглядное словесное обличье.

― Это не мой выбор.

— Ты прекрасно знаешь, что твой.

Она молчит чуть дольше, чем требовалось бы на обдумывание подобающей реплики.

― Нет, не мой. Сколько же тех, кто ничего не ищет, даже когда им есть, что искать. Это не фатализм и не поиск самооправданий; это что-то внутреннее, воображаемый ошейник, который впивается мне в шею, когда я откланяюсь от намеченного пути.

— Мне хотелось бы снять его с тебя, ― слова вырываются нечаянно, падают с хрустальным звоном, как ненарочно сметенная со стола кружка. Говорят, это к счастью.

— Как бы мне хотелось, чтоб тебе не хотелось его снимать.

Мои глаза в тебя не влюблены, -
Они твои пороки видят ясно.
А сердце ни одной твоей вины
Не видит и с глазами не согласно.
Ушей твоя не услаждает речь.
Твой голос, взор и рук твоих касанье,
Прельщая, не могли меня увлечь
На праздник слуха, зренья, осязанья.
И все же внешним чувствам не дано -
Ни всем пяти, ни каждому отдельно -
Уверить сердце бедное одно,
Что это рабство для него смертельно.

В своем несчастье одному я рад,
Что ты - мой грех и ты - мой вечный ад.

Шекспир. Сонет 141